— Тетка заболела? — спросила Салюся.
Он кивнул головой.
— А вы ухаживаете за больной?
Габрысь не ответил. Он смотрел на нее, но уже не так, как за минуту до этого: пристально и тревожно. Теперь, когда она перестала весело щебетать и, нахмурясь, сидела в задумчивости, подперев голову рукой, видно было, как она изменилась. Ее личико, свежее как майская роза, слегка осунулось, и под глазами легли темные круги. Словно тень или легкая дымка затмила блеск ее цветущей, прекрасной юности; алые губы побледнели и были печальны. Она молчала, уставясь в землю. Габрысь тихо спросил:
— Что это вы загрустили?
Тогда она закрыла руками лицо и зашептала:
— Если б вы только знали, как мне порой тяжко, тяжко, тяжко!..
Салюся умолкла, а Габрысь, тоже приуныв, не сводил с нее глаз.
— Порой мне бывает и весело, я даже радуюсь… Шутка ли? На такое хозяйство итти, со всеми жить в ладу, от всех видеть уважение… А то вдруг подумаю: пропади они пропадом, ведь это из-за них я стала такая несчастная, такая несчастная!
Она схватилась за голову и вскочила с лавки.