— Убью! Как бог свят, убью, и не посмотрю на усопших родителей!..
Панцевичова металась как вихрь из стороны в сторону и, перекрикивая всех, пронзительно вопила:
— Салюся! Салюся! Полоумная! Дуреха! Салюся! Салюся!
Однако и в ее пронзительных воплях, вначале злобных, уже дрожали слезы.
Никто не видел Габрыся, который стоял в сторонке, у плетня; когда в усадьбе Константа поднялась суматоха и послышались голоса, выкликавшие одно имя, он выскочил из избушки. В первую минуту он за голову схватился, пораженный ужасом, потом, понуря голову, глубоко задумался, но, увидев Константа, стоявшего в толпе посреди двора, медленно подошел и тихим, как бы сдавленным голосом проговорил:
— Салюся к тетке Стецкевичовой пошла!
Все остолбенели, но, уразумев смысл его слов, успокоились и даже обрадовались.
— А вы откуда знаете? — крикнула Коньцова, вцепившись в его кафтан.
— Да я видел, как она шла, — ответил Габрысь, — и спросил: куда? Она и сказала, что к Стецкевичовой.
— В эту пору? Зачем? — воскликнуло хором несколько голосов.