— Ну, прощай, — торопливо зашептал Владек, приблизив лицо к пылающему лицу Марцыси. — И помни: Антка к себе подпускать не смей!.. А если я не вернусь сразу, жди меня. Жди, хотя бы долго пришлось ждать! И не думай тогда, что я такой… отпетый… Родился бы я у другого отца, так мог бы быть таким же честным, как все те олухи, которым легко жить на свете, потому что для них дорога укатана! Вот видишь, я сегодня мог тебя… погубить, а не захотел, оттого что доброту твою помню… А что я от других людей видел? Как аукнется, так и откликнется. Ну, будь здорова! Если приду назад, куплю тебе платье, как солнце, и башмаки красные, как кораллы, посажу в бархатное кресло перед золотым окном… и с утра до вечера целовать буду! Ну, прощай!
Он побежал по тропке наверх и скрылся в темноте.
Этой ночью Вежбова, которая, как все старые люди, спала плохо (злые языки утверждали, что спать ей не дает нечистая совесть), несколько раз сонно и сердито окликала Марцысю:
— Марцыся, не стони так! Заснуть не даешь! Марцыся, чего ты? Белены объелась, что ли? Всю ночь вздыхает, стонет, ворочается!..
Марцыся и в самом деле вздыхала и ворочалась на своем сеннике под печкой. Она дремала только урывками, да и во сне стонала и металась. Уже перед утром, когда Вежбова, наконец, крепко уснула, девушка встала, надела юбку, повязала накрест платок на груди и бесшумно подошла к окну. Светало. Воспаленными от бессонницы глазами она смотрела в голубую мглу и, опершись щекой на руку, глубоко задумалась. Казалось, она мечтает, вспоминает — и в то же время сильно боится чего-то. В глазах ее сменяли друг друга выражение счастья и тревога.
Вдруг ей послышался за рекой чей-то крик. Она подняла голову, насторожилась. Действительно, откуда-то со стороны реки долетали крики. Казалось, это не должно бы ее тревожить: из города во всякое время доносился шум. Но Марцыся сорвалась с места и, забыв всякую осторожность, выбежала из хаты на дорогу. Да, где-то все еще кричали несколько голосов сразу, но уже тише. Крики долетали явно из-за реки, от белого дома садовника… Они стали отрывистыми, и скоро все снова погрузилось в безмолвие глубокого сна, которым были объяты и город и предместье.
Марцыся махнула рукой.
— И чего я всполошилась? Пусть кричат. Мне какое дело?
Должно быть, она пыталась уверить себя, что шум у дома садовника не имел никакой связи с той безотчетной тревогой, которая неизвестно отчего томила ее. Всю ночь бродили у нее в голове вчерашние непонятные слова Владка, и сейчас они опять всплыли в памяти.
— Что он затеял? — бормотала она про себя. — Отчего был такой странный? Что будет? Что будет?