Она снова подняла лицо, сиявшее блаженной улыбкой.
— Ты придешь обедать, сынок?
Молодой каменщик спустился по лесам чуть пониже и, нагнувшись, заговорил с матерью.
Жужук, увидав его, с радостным визгом стал кидаться на забор.
— Не беспокойтесь, мама, я обязательно приду.
— Придешь? — неуверенно переспросила она.
Но он снова схватил свою лопатку и уже не обращал внимания на мать. Один лишь раз еще взглянул вниз и крикнул:
— Жужук!
Жужук понял приказ и, поджав хвост, улегся у основания лесов. Свернувшись в клубок, он лежал так целыми часами, лишь изредка поднимал голову и сонными глазами искал наверху своего хозяина.
Всякий раз, когда молодой ловкий каменщик подолгу работал на какой-либо стройке, у Жужука был вид самой счастливой в мире собаки. Сытый, избалованный, он спокойно лежал у основания лесов, а потом, весело подпрыгивая, с громким лаем бежал по улицам, следом за высоким, стройным парнем, который возвращался с работы в белом фартуке, в испачканной известкой и лихо надетой набекрень фуражке. В те времена, когда Жужуку жилось сытно и весело, бывала счастлива и та женщина, которая рано поутру с тяжелой корзиной на плече долго простаивала возле строящегося здания, предаваясь блаженному созерцанию. Обменявшись несколькими словами с сыном и приласкав Жужука, она уходила оттуда такой бодрой и энергичной походкой, словно ей было всего лет двадцать. По дороге ее то и дело останавливали такие же, как и она, кухарки или жены бедных мещан и ремесленников. Тогда на тротуаре или посреди рынка слышны были громкие разговоры, причем особенно выделялся веселый грубоватый голос Романо́вой. Она смеялась и размахивала руками.