Тут она принялась рассказывать, какие заботы и беспокойство внушает ей судьба ребенка.
— Ребе, — закончила Хаита свою речь, — я открываю тебе свою душу. Большой грех я взяла на себя, сама я учила ребенка попрошайничеству. Ребе, не смотри на меня так гневно… мне тяжело жить. Но я очень боюсь за ребенка. Он научился просить милостыню, а это очень плохая наука, она может привести его к воровству. Ах, ребе, я не хочу этого! Я очень этого боюсь!
Хаиту стало трясти, как в лихорадке.
— Ребе, не один только этот грех у меня на совести. Случалось, что я обманом сбывала негодное старье и часто, покупая стоящую вещь, платила за нее как за негодную. Бывало, что я обманывала покупателей, показывая товар с той стороны, где не было дыр. Случалось, что к Енте, той, что тоже торгует старьем, великую зависть и ненависть в сердце моем питала, дралась с ней ради ничтожного заработка. Видишь, ребе, как я открываю тебе все свое сердце, но ты не смотри на меня так, не гневайся за все то, что я сделала худого. мне так тяжело жить!.. Но ты, ребе, подумай, я не хочу, чтобы мой Хаимек грешил, как я грешила. Я так боюсь этого! Смилуйся над маленьким невинным ребенком. Он такой красивый, такой умный и такой еще маленький. Возьми ты, ребе, внука моего под свою опеку, так же, как брал ты уже других бедных детей. Сделай так, чтобы он мог учиться и набираться ума и чтобы, когда моя душа покинет тело, у него был кусок хлеба. Ты так добр, ребе, всегда помогаешь бедным людям. Милосердие твое и мудрость всему свету известны! Пусть и я найду ласку в глазах твоих и милосердие в сердце твоем!
Старый ребе выслушал взволнованную речь старухи молча и с большим вниманием.
Он подумал минуту и сказал:
— Будь спокойна, я исполню твою просьбу и позабочусь о твоем внуке! Я возьму его к себе в дом, буду посылать его в «Талмуд-тору» и сам буду его учить.
Лицо Хаиты засияло радостью и невыразимой благодарностью. Она громко заплакала.
— Чего же ты плачешь? — спросил ребе.
— О, ребе, прости мои слезы! Глупые то слезы, но они идут из глубины моего сердца, и удержать я их не могу. Если ты возьмешь моего Хаимка в свой дом — я расстанусь с ребенком моим… а у меня, кроме него, никого в целом свете нет. Как только ты, ребе, возьмешь моего Хаимка к себе, — останусь я без него, как око без зеницы, как тело без души. Позволь, ребе, хотя бы приходить к тебе в дом почаще и смотреть на него, утешать свое сердце.