На этот раз Янина была, очевидно, так погружена в свои мысли или расстроена, что не сказала, как всегда: «А мне какое дело до этого ребенка?» Облокотившись о прилавок, она глядела невидящим взглядом и глухо повторяла:
— Что же будет с ребенком?
— Вы бы по крайней мере поместили его куда-нибудь.
— Куда же? Как я могу это сделать? — вспыхнула женщина. — У меня нет ни знакомых, ни возможностей… Я просила всех, кого только знаю… отказываются… да я в конце концов и не могу настаивать — иначе люди сразу же… На весь город есть только один детский приют, всегда переполненный… да если бы и нашлось место, разве его выпросишь… Я одинока, бедна, у меня нет ни протекции, ни средств… О боже мой, боже!
Голос ее становился все громче и жалобней. Она была бледна как полотно.
Старая еврейка смотрела на нее, трясла головой и о чем-то думала. Потом оглянулась и, увидев, что, кроме них, в лавке никого нет, тихонько спросила:
— А почему бы вам не сообщить ему обо всем? Может быть, поможет, посоветует?
Лицо панны Янины стало пунцовым.
— Кому сообщить? Кто может мне помочь? — вскрикнула она с раздражением.
Запавшие губы еврейки сложились вдруг в странную улыбку, жалостливую и чуть презрительную.