Болезненный вопль, мучительный и отчаянный, вырывался из груди народа.
— Хлеба! Хлеба! — поднималось к небесам и разносилось над землей.
А небо насылало сильнейший зной летом и проливные дожди весной.
В долинах хлеб заливало, на возвышенностях он погибал от засухи.
Те, кому выпала счастливая доля, забавлялись, а народ, выбиваясь из последних сил, кричал: «Хлеба! Хлеба!»
В каком году из этих трех лет — не знаю, в какой местности — не скажу, стояла белая красивая панская усадьба. Дом ясно глядел на свет своими большими чистыми окнами. Крыльцо было увито зеленью, а вокруг росла ровная мурава, усеянная маргаритками и ландышами.
За воротами тянулись широкие поля и цветистые ковры лугов.
По лугу бежала речка, узкая, но глубокая и быстрая.
За речкой у холма, поросшего можжевельником, ютилась серая, смиренная деревушка. Над деревушкой этой и ее низкими хатами возвышалось несколько крестов, а невдалеке, блестя белыми стволами, тихо шумела березовая роща; казалось, она грустной песенкой своего шума хотела убаюкать бледных деревенских детей.
В усадьбе жил молодой и богатый помещик. Он недавно женился, кажется, где-то в большом городе. Был он добр и не обижал мужиков, не бил их и не ругал.