Но когда пришли неурожайные годы, богатство Симона оказалось не таким уж большим. Пришлось продать сначала одну лошадку, а затем и другую; один из волов пал, и скоро в закромах не стало зерна на хлеб.
Да, и трудился Гарвар и водки не пил, но не помогли ему ни работа, ни трезвость, — донимал голод.
Осенью в гарваровой хате еще пекли ячменный хлеб, зимой — мякину, а весной и мякины не стало… начали есть траву. Плакал Гарвар и утирал слезы рукавом старой сермяги. Пришлось ему пойти в именье просить хлеба, там ему дали гарнец ржи на целую неделю. Разве этого мало мужику?
Но Гарвару этого нехватало: у него была жена и были дети. В понедельник и во вторник в хате ели ржаную похлебку из полученной в имении муки, а потом варили и ели одну только траву. Гарвар плакал, — ведь у него была жена и были дети.
А детей у Гарвара было четверо.
Самый младший ребенок обычно спал, а не то кричал в люльке из ивовых прутьев, подвешенной на толстых веревках в углу хаты.
Другой ползал по полу, а чаще всего сидел под лавкой с кошкой.
Третий ребенок, девочка-подросток, днем нянчила младших детей, а вечерами, скорчившись, дремала на припечке.
Старшая дочь Гарвара, пятнадцатилетняя Ганка, считалась самой пригожей девушкой в деревне. Была она такая стройная и тонкая, словно, подрастая, загляделась на березку в рощице, и глаза у нее цвели незабудками.
Она была так мила, что невозможно было не любить ее. Густые светлые косы обвивали ее загорелый, но гладкий и красивый лоб или свободно спадали к поясу из-под белого платочка.