Тогда и она выпрямилась, опустила руки и ответила:
— Добрый вечер.
Но она не смотрела на него: веки с длинными ресницами закрывали ее глаза; она повернулась к нему в профиль и, казалось, чего-то ждала или же попросту отдыхала от работы. Ковальчук ловко оперся локтем на выступавший пень и, прищуривая глаза, проговорил опять:
— Разве это хорошо оказывать такое равнодушие старому знакомому?
Жница пожала плечами и, не поднимая век, ответила как бы сердитым тоном:
— Какое там равнодушие!
— А как же? Разве так Петруся должна со мной здороваться?
— Если со мной не здороваются, то и мне нет нужды здороваться.
Ковальчук отошел от дерева, о которое опирался, и приблизился к ней. Глаза ее все время были опущены, а руки ее бессильно падали вдоль бедер. Она жала уже несколько часов, день был знойный, и густые, обильные капли пота блестели на ее загорелом лбу и щеках, почти таких же красных, как полевой мак, свесившийся с ее темных волос на ухо. Ковальчук загляделся на нее. Казалось, он присматривался к каплям пота, густо орошавшим ее лицо.
— Что же ты? — начал он снова, — работаешь и надрываешься?