— Расступитесь и пустите его! — повторил он.
Парни на миг опешили от изумления и заколебались, однако расступились; только Алексей, вернувшийся из сеней с веревкой, попытался противиться:
— Да это Бонк, батька! Как бог свят, Бонк!
Старик хмуро взглянул на него.
— Молчи! — приказал он и поднял на стоявшего перед ним согбенного человека сверкающий взор.
— Иди, — сказал он, — иди…
И, помолчав, прибавил:
— А больше не греши!
Но тот не уходил: он смотрел на старика, потом широко шагнул, повалился наземь и прильнул губами к босой, покрытой пылью ноге Микулы. Крупные, тяжелые слезы градом катились по щекам старика. Быстрым движением он расстегнул рубаху, в руке у него зашелестели бумажки, он нагнулся над лежавшим на полу прохожим и тотчас выпрямился.
— Больше не греши! — повторил он и настойчиво, как бы страшась чего-то, несколько раз сказал: — Иди… Иди же… иди скорей…