Аллага была то место, в котором царю суждено кончить жизнь. Здесь родина того самого Пахомия, который, по несправедливым подозрениям, когда-то был ослеплен, и вот теперь местечко Пахомиево напомнило державному о роковом имени слепца. В самом деле, когда он с войском стал там лагерем, — болезнь его усилилась. В то же время соединились с царем и тохарцы: но царь уже не мог не только сесть на коня и видеть их, — не мог даже и в постели говорить с ними. Тогда же текущий месяц ноябрь надписал он буквою N и, поставив над нею ударение, прибавил: вот конец ноября, давая понять, что с ноябрем окончатся все дела царя и что его душа предвидит будущее. Ожидая, что болезнь впоследствии ослабеет, он сперва откладывал выход к тохарцам: когда же увидел, что она становится все тяжелее, — стал бояться не только за себя, но и за тот народ; ибо надлежало ожидать, что как скоро царь умрет, эти люди, по привычке к грабежу, возмутятся и все затопчут ногами. Боясь этого, он принужден был принять тохарцев и, несмотря на свои страдания, говорить с ними с подножной скамейки, — рядовых обдаривать, а старших впустить внутрь и беседовать с ними, о чем следовало. И вот, приготовившись, как мог, и по обеим сторонам поставив своих родных, а сам через силу сев на подножную скамью, он, сколько было у него времени и сколько позволяли ему дела, в коротких словах выразил им свое благорасположение: просил их благодарить Ногая, что он исполнил его просьбу, благодарил и их, что они пришли к нему на помощь, и досадовал на свою болезнь, что она решительно не позволяет ему воспользоваться их прибытием, а только высказывал надежду, что, по выздоровлении и по совершении того, чего ему хочется, он по надлежащему наградит их. Когда царь сказал это, — тохарцы на своих лицах обнаружили признаки скорби и вместе надежды, что царю скоро будет легче и что, когда болезнь пройдет, они получат много хорошего. Так говорили тохарцы; а болезнь между тем усиливалась и грозилась довершить свое дело. Вот наступило воскресенье, — и открылись уже признаки приближавшейся смерти, понятные особенно для врачей: но актуарию[133] Кавасиле казалось небезопасным делом напомнить царю об угрожающей опасности; потому что больные и от того уже, как думают, приближаются к смерти, что им указывают на ее признаки. Впрочем, нехорошо было бы, по его мнению, и то, если бы царь отошел неготовым. В таком раздумье решается он подойти к сыну — царю Андронику и сказать ему решительно, что царь жить не будет. Но Андроник тоже не брал на себя этого страшного напоминания, а только выдумал способ приготовления. Тотчас принесены были символы смерти Господней: взяв их, старший иерей клира, по надлежащему облачился и предстал пред царя, когда этот вовсе и не ожидал такого явления. В то время царь лежал лицом к стене и размышлял сам с собою, ибо был в полной памяти. Пресвитер стал с другой стороны ложа и, держа в руках святые дары, довольно долго молча ждал, пока больной повернется к нему лицом. Наконец царь, — сам ли подумав что-нибудь такое, или что другое приведши себе на мысль, повернулся к пресвитеру и, как скоро увидел его, тотчас понял драму и спросил: что это значит? Иерей отвечал, что молящиеся за него принесли ему в помощь св. дары во исцеление его недуга. Тогда больной попробовал приподняться и сесть на своем ложе, искал пояса, прочитал святой символ и сказал: «Избави меня, Господи, от часа сего»; потом, по обычаю помолившись Всевышнему, принял святое причастие и, опять упав на подушку, вскоре испустил дух[134]. Скончавшийся почтен был слезами не меньше тохарцев, как и своих родных. Умершего назначенные для того люди скоро ночью перенесли в новую, недалеко оттуда находившуюся обитель. Так отошел царь, проживший всего пятьдесят восемь лет, а царствовавший двадцать четыре года без двадцати дней; ибо красные сандалии надел он, как сказано, первого экатомвеона, а умер одиннадцатого скиррофориона, в пятницу. И все это высказывалось его печатью. На ней изображен был символ из трех знаков, именно ΠΙ’, и показывал, как я думаю, во-первых, его прозвание — Палеолог, вовторых, место его смерти — Пахомиево местечко, и, в-третьих, день его смерти — пятницу, в которую это случилось, то есть одиннадцатого, как сказано, скиррофориона 6791 года.
ХРОНОЛОГИЧЕСКИЕ ПРИМЕЧАНИЯ, КАСАЮЩИЕСЯ ИСТОРИИ ПАХИМЕРА О ЦАРСТВОВАНИИ МИХАИЛА ПАЛЕОЛОГА
I. НАЧАЛО ЦАРСТВОВАНИЯ ФЕОДОРА ЛАСКАРИСА
I. За эпоху истории Пахимера всего удобнее принять начало царствования Феодора Ласкариса, который был сын и наследник Иоанна Дуки, по прозванию Ватацы; ибо все, что Михаил Палеолог, как частное лицо, совершил более замечательного, совершено было им при Феодоре. Правда, некоторые его дела относятся еще к царствованию Иоанна (L. I. с. 6); но тогда они принадлежали более Феодору, чем Палеологу. И так Пахимер началом истории Михаила справедливо почитает 7 главу первой книги, которою вступает в описание правительственных распоряжений Феодора по смерти отца, и опасений его относительно Палеолога, домогавшегося царской власти; потому что здесь скрывается узел дальнейших событий, развивавшихся и при Феодоре, и при Михаиле, до самой смерти последнего. Стало быть, для нас весьма важно точнейшим образом определить время, в которое Феодор Ласкарис принял бразды правления. Но указаний на это у самого Пахимера найдем мы очень немного: гораздо больше помогут нам другие два, важнейшие историки — Георгий Акрополит и Никифор Григора. Первый из них, бывший самовидцем событий, в своей истории (с. 52 p. 56 ed. Reg.) пишет так: «Царь Иоанн умер, оставив престол Феодору, которому тогда было тридцать три года; ибо время его жизни равнялось времени царствования его отца; так как он родился в самый год воцарения Иоанна». А последний (L. 3. p. 24. ed. Reg.) о вступлении на престол Феодора говорит следующее: «Иоанн умер на шестидесятом году; но в то время, как он взял в руки скипетр, шел ему двадцать седьмой год; так что одно царствование его продолжалось тридцать три года, — именно столько, сколько исполнилось тогда сыну и преемнику его на престоле Феодору; ибо в то самое время, как мать родила его, отец вступил в управление империею».
II. Странно, что ни один из этих историков не указывает на определенный год греческой эры, в котором умер Иоанн и воцарился Феодор. Но Георгий Акрополит в начале своей истории по крайней мере обозначил 6711 год от сотворения мира, в котором латиняне овладели Константинополем, и с той поры старательно исчисляя времена, представляет возможность найти тот самый год, который должен быть отмечен смертью Иоанна и воцарением Феодора. Он в 4 гл. своей истории пишет так: «Константинополь взят латинянами в 6711 году от сотворения мира, 12 апреля; ибо на 10 году в мае они подступили к городу, да одиннадцать месяцев продолжалось опустошение его». Годы греческой эры приводятся к годам эры христианской, как известно, чрез исключение из них 5508 лет — времени, протекшего от сотворения мира до Рождества Христова. Исключив их, мы находим, что взятие Константинополя латинянами произошло в 1203 году после Р. X. С этого времени греческая империя провела два года в состоянии анархии, по миновании которой провозглашен был царем Феодор Ласкарис, зять Исаака Ангела, и коронован патриархом Михаилом. Georg. Acrop. с. 6. Следовательно, восшествие Феодора на престол должно было произойти в 1205 году, в месяце апреле. Затем протекло 18 лет его царствования; ибо Акрополит говорит, что «царь Феодор Ласкарис, окончив жизнь, имел от роду больше сорока пяти лет, но меньше пятидесяти, из них восемнадцать провел на престоле». И так к 1205 годам прибавив эти 18 лет, мы получим 1223-й год смерти Феодора Ласкариса и воцарения зятя его Иоанна Дуки-Ватацы.
III. О царствовании и летах жизни Иоанна Дуки тот же писатель (p. 56) говорит: «Он прибыл в Нимфей, но не остановился там в царском дворце, а поместился в доме загородного царского сада, где и отдал долг природе в третьи календы ноября, прожив, по показанию близких к нему, шестьдесят два года, из которых тридцать три провел на престоле». Стало быть, если эти 33 года мы придадим к 1223-м, то получим 1255-й год, в конце которого умер Иоанн. Потом, из слов Акрополита и Григоры нам известно, что сын Иоанна Ватацы Феодор, по матери, Ласкарис, провозглашен был царем тотчас по смерти отца, а коронован церковью несколько позднее; потому что тогда не было патриарха. Мануил незадолго пред тем умер; избранный на его место Никифор Блеммида отказался, а другие по разным причинам не нравились новому государю. Наконец, выбор пал на монаха Арсения, и он, вызванный из монастыря, стоявшего при Аполлониадском озере, в одну неделю проведен был по всем степеням церковной иерархии — от диакона до патриарха. Всему этому без сомнения нужно было посвятить месяц ноябрь и часть декабря; так что коронация царя новым патриархом могла совершиться не раньше, как в праздник Рождества Христова.
IV. Вероятность догадки, что для коронации Феодора избран был день именно Рождества Христова, несомненно, подтверждается одним темным и запутанно выраженным местом Пахимера. В 13 главе 1 книги он говорит так: «Это было предвозвещено знамением: в шестой день, до третьего часа затмилось солнце; отчего густой мрак скрыл все, и на небе видимы были звезды. Так восхищен был от земли прежде времени муж царственно рожденный и образованный». Читая эти слова, невольно приходишь к двум вопросам: в котором году совершилось такое предзнаменование? И что это был за шестой день? — был ли он шестой пред смертью Феодора, или шестой после его коронации? Касательно первого вопроса надобно заметить, что во весь 1259 год, в котором, как известно, умер Феодор второй или младший, ни в Никее, ни в местах пограничных не было никакого затмения. Притом, говоря о солнечном затмении, предзнаменовавшем смерть этого царя, Пахимер говорит о нем, как о явлении, не только предшествовавшем, потому что выражается давно прошедшими временами, — не пишет: κλέλοιπεν λιος, а κλελοίπει, не пишет также: σκότος τ πν κατείληφε, а κατειλήφει, как бы, то есть, это происходило когда-то, а не теперь, не недавно. И так кто спросил бы: какое расстояние времени разумеет писатель между смертью царя и предзнаменованием, и какие события почитает предзнаменованными? Тот, обозревая все бедствия четырехлетнего Феодорова царствования, почти не прерывавшуюся болезнь державного, самую жалкую и мучительную его подозрительность, ненависть к нему правителей, непрестанные внутренние возмущения и внешние войны, легко заметил бы, что на это именно метит указательное местоимение в выражении Пахимера — δή καί προσήμανε. Но так как предзнаменование долженствовало предшествовать предзнаменуемому, то явно, что предзнаменования надобно искать в начале царствования Феодорова. Обратимся теперь ко второму вопросу. К чему это Пахимер упоминает о шестом дне? Несомненно, что он имел в мысли какую-то важную эпоху, от которой считал тот день, как шестой. Но такою эпохою не могла быть смерть Феодора; потому что предзнаменование долженствовало предшествовать его смерти. Поэтому остается заключить, что день, в который совершилось предзнаменование, был шестым со дня его коронации. После сего остается только исследовать, было ли на первых днях царствования Феодора солнечное затмение, и если было, то в который, именно, день. Тогда, считая этот день шестым после коронации, можно уже будет, несомненно, определить и день, в который Феодор был коронован. Для решения вопроса о солнечном затмении в Никее, которое относилось бы к тому времени, мы считаем нужным сделать извлечение из трактата Якова Грантама, писавшего об этом предмете.
V. Грантам говорит, что по Рудольфовским вспомогательным таблицам Кеплера, примененным к Никейскому меридиану в Вифинии, великое солнечное затмение было там в 1255 году 30 декабря. Сделав исчисления, определяющие все подробности этого затмения, он почитает его тем самым, о котором упоминает Пахимер, и своими исследованиями проясняет все обстоятельства, которые у Пахимера так темны и запутаны. Тут, во-первых, становится несомненным, что затмение солнца в Никейском горизонте было 30 декабря 1255 года, следовательно, относилось не к смерти Феодора Ласкариса, случившейся в августе, к осени 1259, а к торжественному его коронованию, которое совершено в конце 1255 года. Притом, в никейском горизонте, по вычислениям, оно было в третьем часу пополудни, и видимое его начало не переходило и двумя минутами за три часа. Если же это затмение, действительно, то самое, о котором говорит Пахимер, и если оно относится ко времени не смерти, а коронации Феодора; то, соображая слова Пахимера, что оно произошло в шестой день, мы не можем более сомневаться, что эти дни историк считал от дня коронации нового царя, и что, если затмение было 30 декабря 1255 года, то коронация совершена 25 декабря в том же году, то есть, в день Рождества Христова.
II. ВРЕМЯ СМЕРТИ ФЕОДОРА ЛАСКАРИСА. КОРОНОВАНИЕ ПАЛЕОЛОГА И ОСЛЕПЛЕНИЕ ОТРОКА ИОАННА,
I. О времени царствования и смерти Феодора Ласкариса Акрополит (Hist. p. 85 en. Reg.) пишет следующее: «Жив, таким образом, он не процарствовал и полных четырех лет; потому что начал царствовать в ноябре, а умер в августе». Поэтому яснее солнца, что смерть его случилась в 1259 году. Не противоречит этому и Пахимер, говоря, что державный умер к осени, — τοΰ χρόν πρς τ φθινοπορινν ποκλίνοντος, то есть хотя и летом, но уже тогда, как наступала осень; а это и есть время августа. Потом в девятый день по смерти Феодора в Сосандрском храме Магнезии совершилось убийство Музалонов, о чем согласно говорят — и Акрополит, и Григора, и Пахимер. Затем пошли совещания об опеке над царем-отроком, о возведении его по степеням достоинств — сперва в достоинство великого дукса, потом деспота и, наконец, товарища царю. Все эти занятия государственного совета, все сопровождавшие их интриги преданных Палеологу ласкателей, все меры, которые придумывала каждая партия, чтобы сообщить своим представлениям больше силы и действовать на мнение духовенства и патриарха, требовали не меньше трех месяцев; так что не прежде, как под конец декабря государственные чины, духовенство и народ могли, наконец, согласиться — провозгласить Палеолога царем в следующем январе. Но это именно время провозглашения его в конце 29 главы I книги указывает и Пахимер: «Итак, назначен день наречения, говорит он: то было новолуние экатомвеона, второго протекавшего тогда индикта». Этот день был первым днем 1260 года.