В порыве искренности он отвечает:
- В двадцать четыре часа я перешел от полнейшего отчаяния к почти полной уверенности.
Затем мы говорим официально.
- Я еще не имею возможности, - говорю я, - заявить вам, что правительство республики признает режим, который вы установили; но я уверен, что предупреждаю только мои инструкции, уверяя вас в своей самой деятельной и самой сочувственной поддержке.
Горячо поблагодарив меня, он продолжает:
- Мы не хотели этой революции пред лицом неприятеля, я даже не предвидел ее: она произошла без нас, по вине, по преступной вине императорского режима. Все дело в том, чтобы спасти Россию, продолжая войну до конца, до победы. Но народные страсти так возбуждены и трудности положения так страшны, что мы должны немедленно дать большое удовлетворение народному сознанию.
В числе ближайших необходимых шагов он называет мне: арест большого числа министров, генералов, чиновников и пр.; объявление всеобщей амнистии, из которой, конечно, будут исключены слуги старого режима; уничтожение всех императорских эмблем; созыв в ближайшем будущем Учредительного Собрания, - одним словом, все, что может рассеять у русского народа боязнь контрреволюции
- В таком случае династия Романовых свергнута?
- Фактически - да, но юридически, - нет. Одно только Учредительное Собрание будет уполномочено изменить политический строй России.
- Но как вы выберете это Учредительное Собрание? Согласятся ли солдаты, сражающиеся на фронте, - согласятся ли они не голосовать?