— Да, точно, я упустил это из виду, — отвечал Хрулев, — но не в этом дело! Слушай дальше…
— И не думай! — отвечал Урусов, — перепиши, тогда буду слушать.
— Помилуй, когда тут переписывать! Что за формальности!.. На это понадобится целая ночь. После перепишем…
— Нет, вели переписать теперь, а то и слушать не хочу!..
Никакие убеждения Хрулева не действовали; князь Урусов непреклонно стоял на своем. Нам казалась не ко времени подобная щекотливость; князь, разумеется, не знал чего нам стоило и это-то написать: писарей не было, мы все писали под диктовку Хрулева.
Делать было нечего, пришлось уступить требованию Урусова. Штаб-капитан Цитович уже взялся было за перо, как князь смиловался: взял опять тетрадь в руки, перелистовал ее, и убедясь, что по объему диспозиции на её переписку действительно потребуется много времени, согласился на переписку только одного заглавного листа.
Мы, не расходясь, молча сидели в кружке, пока Цитович писал; Степан Александрович призадумался; князь Урусов, довольный тем, что настоял на своем, весело что-то рассказывал, утешая нас тем, что, покуда переписывают диспозицию, мы успеем напиться чаю.
Заглавный лист был переписан и диспозиция прочитана; князь Урусов всё одобрил, но сказал в заключение, что покуда все до одного орудия в укреплении не будут сбиты, он своих войск на штурм не поведет. Хрулев его обнадежил; все разошлись и мы все полегли спать, а утром приступлено было к «исправлению» тех из остальных бумаг, которые были адресованы прямо князю Урусову.
Приступ к Евпатории был отложен на 5-е февраля. Накануне утром, войска, расположенные вблизи Ораза, собрались возле деревни Хаджи-Тархан. К ним выехал Хрулев с Урусовым и был отслужен молебен. Все пять рот греческих волонтеров присутствовали тут же, в своих национальных костюмах, с целым арсеналом оружия за кушаком у каждого волонтера.
Так как они ранее просили меня снабдить их для штурма еще нашими пехотными ружьями со штыками, то я тут же сообщил им о сделанном по этому предмету распоряжении по войскам.