- Пойдем же со мной.
Живописец, эпизод из жизни которого - верный или неверный - я так нечаянно выслушал, стоял в соседней зале в амбразуре окна и благоговейно внимал рассказам длинного человека в предлинном сюртуке. Подходя к окну, я слышал только несколько слов, дидакторски произнесенных:
- Художник! великое слово… В этом слове вся эссенция человеческой мудрости.
Страшно шутить этим словом. Вот, посмотри хоть бы эту картину - хорошо, а нет этого, - и длинный человек сжал пальцы правой руки и выставил эту руку вперед, вероятно, чтобы яснее показать, чего нет и что такое - это.
Я познакомился с Средневским. Он застенчиво поклонился мне и, заговорив со мной, закраснелся… Лицо его было довольно полно, черты неправильны, но приятны, белокурые волосы его вились от природы. Его черный сюртук был довольно поношен и, казалось, сшит не по нем, а куплен готовый; он держал в руке шляпу, порыжелую и истертую, и смотрел на длинного человека, как ученик смотрит на учителя.
Длинный человек продолжал:
- Ты талант, торжественно тебе объявляю - и публика уже оценила твои картины.
Твой успех несомненен. Иди смело вперед. Ты будешь ближе всех к Доминикино, а
Доминикино великий мастер. Дай бог только быть тебе счастливее его в жизни.
И длинный человек, проговоря это, взял руку молодого живописца и многозначительно пожал ее.