— Пелагея Петровна! Пелагея Петровна!
Приживалка, вроде ключницы, прибежит на этот крик, запыхавшись, но с приятной и подобострастной улыбкой, которая замерла на лице ее и которая не оставляет ее даже в самые горькие минуты ее жизни.
— Что прикажете-с?
— Послушайте-ка, матушка, — скажет отец, прищелкнув языком, — какие новые стихи написал Иван… лучше ничего не было написано на русском!
— Ах, какие стихи! — повторит тетка. — Пожалуйста, друг мой, не поленись, прочти еще раз.
И она нежно взглянет на племянника. Племянник мгновенно повинуется и начнет читать; отец между тем качает в такт головой во время чтения и, смотря на Пелагею Петровну, говорит:
— Слушайте, слушайте! (хотя та и без того благоговейно слушает, даже разиня рот от излишнего внимания). Каков стих-то! Каков стих-то. Замечаете, а?
И ударит по плечу Пелагею Петровну, а сам так и зальется слезами, хоть бы стихи были комического содержания.
Вечером, когда явятся гости, сначала приживалка, разливая чай, шепнет непременно каждому на ушко: "Иван Алексеич написал новое бесподобное стихотворение!" Потом отец, не более как через четверть часа после приживалки, барабаня по столу, не утерпит и вдруг брякнет среди разговора вовсе некстати:
— Что, Иван ничего вам не показывал?