Казалось, предстоящее удовольствие нимало не радовало ее. Она, однако, с любопытством посмотрела на фермуар, горевший на груди ее матери, - и отошла в сторону.
- А, и вы готовы? - сказала Настасья Львовна, все еще стоявшая у зеркала, небрежно взглянув на свою дочь. - Отчего же это вы такую плачевную роль на себя взяли? Кажется, мы не на похороны едем. Анюточка, - продолжала она, обращаясь к сестре, - осмотри ее хорошенько: она и платья-то порядочно на себя надеть не умеет.
Анна Львовна подвинулась немного к своей племяннице и в двойной вызолоченный лорнет начала ее критически осматривать с ног до головы.
- Что-то у вас мешковато сзади сидит платье, - произнесла она с выразительною расстановкою, окончив осмотр.
- Не знаю, отчего это; я не заметила, - отвечала девушка, краснея.
- Не знаете? - сказала Настасья Львовна, все продолжая смотреться в зеркало. - - Что же вы знаете? Вместо того, чтоб вздоры-то читать, вы бы лучше, сударыня, позанялись собою.
- Готовы ли, готовы ли, душечка? Уж пора: скоро восемь часов; покуда еще доедем! - говорил Матвей Егорыч, входя в спальню в новом вицмундире, с грудью, завешанною орденскими лентами. В одно с ним время вошел и Владимир Матвеич, тщательно завитой, в коричневом фраке с блестящими пуговицами, держа в руке белые лайковые перчатки.
- За мной дело не стоит. Я готова, Матвей Егорыч… Палашка, зашпиль у манишки булавку с правой-то стороны. Да ну же, дура, поворачивайся…
- У! да какая вы, мамаша, нарядная! - сказал Владимир Матвеич, подходя к матери и целуя ей ручку.
Настасья Львовна улыбнулась с приметным удовольствием.