- Брось все, ну черт с ним, и с табаком, беги скорей…
- А вы, батюшка, не взойдете туда? ведь я за тем и пришла, чтобы спросить вас,
Матвей Егорыч, не зайдете ли к нам.
- Нет, нет, ей-богу не могу, Василиса. Беги же скорей. Уж я лучше здесь побуду.
Ведь, может быть, ничего, - продолжал он дребезжащим голосом, смотря ей прямо в лицо, - так все слава богу и кончится? Может быть, не правда ли, а? - И на глазах его показались слезы.
- Ничего, батюшка, ничего… - И Василиса отдала табакерку Матвею Егорычу и вышла, или, лучше сказать, выбежала из комнаты с подобранным табаком.
- Ничего, ничего! - шептал Матвей Егорыч, оставшись один. - Ничего…
Конечно, оно дело самое простое; это случается всякий день, а в таком большом городе, как Петербург, и в день-то, я думаю, по нескольку раз; однако надо взять в расчет десять лет, десять!..
Он провел рукою по лицу, отирая слезы, и еще раз повторил: "Десять!"
Три раза он прошелся по комнате, три раза принимался осматривать у свечи, не повредился ли шалнер в его любимой табакерке, не попортилась ли дама, стоявшая перед трюмо; но все это он делал почти машинально: мысли его заняты были чем-то важнейшим, что можно было сейчас заметить по учащенному миганью век.