Мы шли таким образом несколько минут молча и подошли к самому берегу пруда.
Отсюда следовало повернуть назад, ибо дорожек ни вправо, ни влево не было.
— Марья Дмитриевна, — начал я, когда мы повернули; сердце у меня так билось, что пересказать невозможно, — Марья Дмитриевна, я давно, Марья Дмитриевна, желал поговорить с вами… я… с первой минуты, как увидел вас, почувствовал такое, что если бы пересказать… — да вдруг и бахнул: — от вас, Марья Дмитриевна, зависит мое счастие.
И чуть не умер от страха; у меня совсем потемнело в глазах, а после того меня так в пот и бросило. Будто сквозь сон услышал я эти восклицания:
— Ах, ах! Боже мой! что это вы говорите… ах!
Я открыл глаза и взглянул на нее. В лице ее не было ни кровинки. К счастию, что тут случилась скамейка: она не села, а в совершенном изнеможении опустилась на нее. Я испугался, бросился к ней и спросил:
— Не дурно ли вам?
— Ничего, ничего… ах, обдумали ли вы то, что сказали?
— Обдумал, ей-богу, обдумал, Марья Дмитриевна!
Она заплакала. Я не смел переводить дыхание. Вдруг она встала, посмотрела на меня с чувством и произнесла: