- Ох, умираю, умираю, пособите, родные! - и хлопнулась в кресла…
Дочери ее бросились к ней с визгом.
- Уксусу! уксусу! - раздавалось со всех сторон. Олимпиада Игнатьевна долго завывала без слов, Ардальон Игнатьич долго молчал, всхлипывая и хлопая глазами.
Наконец Олимпиада Игнатьевна произнесла слабым голосом, с расстановками и вздохами:
- Батюшка-братец, голубчик ты мой, ты знаешь, как я всегда любила тебя…
Родственные чувства были внушаемы нам с детства… Наше семейство особенно гордилось этим… Его ставили в пример другим… И я, видит бог, никогда не изменялась к тебе, я не могла тебя разлюбить, несмотря на всё…
- Сестрица, - говорил Ардальон Игнатьич, заикаясь от волнения, - сестрица, я чувствую… мне больно было… я вас всею душою уважаю, забудемте все, сестрица.
- Я давно все забыла, не поминай о прошедшем, голубчик, - сказала Олимпиада Игнатьевна, нежно целуя братца, - я тебя люблю так, как, может быть, тебя никто не любит.
"А! это камешек в мой огород! - подумала Агафья Васильевна, нюхая уксус, который старшая дочь держала у ней под носом, - хорошо же, голубушка, уж коли дело пошло на это, так я тебя забросаю грязью и каменьями".
Агафья Васильевна во время обморока не пропустила мимо ушей ни одного слова Олимпиады Игнатьевны.