- Можете ли вы сомневаться в этом? - вскрикнула Олимпиада Игнатьевна.
Захар Михайлыч несколько призадумался.
- Ну, да ведь бог их знает! молодые девушки не больно жалуют нашу братью, стариков.
- Что это вы говорите такое? Уж будто вы себя стариком почитаете? Как вам не грех!.. Наташа моя девушка благоразумная, и притом покорная дочь.
- То-то, то-то!.. Вы уж, пожалуйста, переговорите с ней обо всем, объясните ей все; я не берусь за это, я не мастер говорить, особенно с девушками.
Когда Захар Михайлыч уехал, Олимпиада Игнатьевна отправилась к себе в спальню. Там у постели ее стоял кивот с наследственными образами в старинных окладах, перед которыми теплилась неугасаемая лампада. Она стала на колени перед этими образами и молилась с чувством, горячо и долго.
Помолившись, она кликнула к себе Наташу.
- Друг мой Наташенька, - произнесла она в волнении, - друг мой милый… - и залилась слезами, прижав ее к груди.
Давно, а может быть и никогда, Олимпиада Игнатьевна не прижимала дочь к своей груди так крепко.
- Господь услышал мои грешные молитвы, - продолжала Олимпиада Игнатьевна, - и награждает тебя через меру за твое послушание, за твою покорность матери. Папенька-то твой, голубчик, не дождался этой минуты. Ну, пусть он хоть оттуда порадуется нашему счастью!