— Вы сейчасъ это узнаете.
Молодой человѣкъ посмотрѣлъ кругомъ себя.
— Кажется, здѣсь никого нѣтъ: мы глазъ на глазъ. Графъ! за оскорбленіе платятъ оскорбленіями, за насмѣшку насмѣшкой, за презрѣніе презрѣніемъ…
— Что это значитъ?
— Минуту тернѣнія, ваше сіятельство. Я слышалъ вашъ разговоръ обо мнѣ съ княжной, здѣсь, на этомъ балѣ… Я не подслушивалъ, я просто слышалъ: вы говорили такъ, что не одинъ я могъ слышать… Вы воображали, графъ, что можете смѣло во всеуслышаніе издѣваться надъ человѣкомъ простого круга; что этотъ человѣкъ, котораго вы видали въ залѣ раза два или три въ углу, робкаго, молчаливаго, неловкаго, что этотъ человѣкъ не заслуживаетъ ничего, кромѣ вашей насмѣшки… Вы ошиблись, графъ!.. Вы видите, что я умѣю говорить, что я, человѣкъ изъ толпы, не могу и не хочу снести оскорбленія… Вы понимаете меня? Но я увѣренъ, что въ васъ есть благородство — я говорю не объ одномъ благородствѣ, которое вы изволили пріебрѣсть вашей наслѣдственной короной…
Графъ стоялъ будто пораженный ударомъ грома. Онъ видѣлъ, до чего довела его неосторожность, до чего довели еге эти незначительныя, необдуманныя, пошлыя фразы, брошенныя на вѣтеръ. Слова молодого человѣка, эти слова, болѣзненно вырывавшіяся изъ груди, были тяжки для графа: они какъ свинецъ подавляли его. Да, онъ раскаявался въ своей опрометчивости. Позднее раскаяніе!
— Довольно, я понялъ васъ, — сказалъ ему графъ твердымъ голосомъ.
— Я не ошибся въ васъ, графъ! — Тутъ молодой человѣкъ, будто боясь, чтобы ихъ не подслушали, подвинулся на полшага ближе къ графу и сказалъ ему что-то шопотомъ.
— Вы согласны?
— Согласенъ.