— О, я слишкомъ счастливъ! никогда самый роскошный сонъ, самый поэтическій вымыселъ не сравнится съ моею существенностью. — Вотъ что говорилъ молча женихъ ея.
И онъ наклонился къ рукѣ ея — и поцѣловалъ ея руку, и какимъ страстнымъ, какимъ восторженнымъ поцѣлуемъ!
Она упала головой на грудь, будто подавленная страстью. Онъ посмотрѣлъ ей въ лицо, и ихъ очи сошлись, и его очи утонули въ ея очахъ… Еще мгновеніе, менѣе чѣмъ мгновеніе — и уста его были такъ близко къ ея устамъ… еще… и они замерли въ поцѣлуѣ, улетѣли туда, въ этотъ чудный міръ, не для всѣхъ досягаемый, гдѣ все гармонія, все упоительные звуки, въ этотъ міръ, о которомъ такъ хорошо говорили Моцартъ и Шиллеръ.
Когда княжна отвела свои уста отъ его устъ — чары улетѣли: она очутилась опять въ той же комнатѣ, гдѣ была прежде, на диванѣ, и возлѣ нея на низенькомъ стулѣ онъ. Лицо ея пылало.
— Такъ ты очень любишь меня, Ольга? — спросилъ ее графъ — и рука его была въ ея рукѣ.
— Люблю ли я васъ? — и она сжала его руку.
Потомъ она почувствовала въ первый разъ неловкость этого вы и тихо повторила:
— Люблю ли я тебя?
Этотъ вечеръ они оба были такъ веселы, такъ самодовольны; на устахъ ея горѣлъ первый поцѣлуй его, для него такъ отрадно звучало это ты, которое первый разъ выговорила она.
Вотъ каково было ея настоящее!