— Значит, уговор, матросы: в случае тревоги собираемся вместе, решаем по обстановке, куда идти, — сказал Филиппов.
— О чем говорить! — откликнулся Афонин.
Все это время он молчал, только старался идти в ногу с остальными такой же немного раскачивающейся морской походкой. Он чувствовал себя лучше, крепче, как-то свежее. Странное дело: после последней вахты крепко спал, несмотря на качку, несмотря на то, что волны сильнее, чем всегда, скреблись в борт и его почти сбрасывало с койки.
Страхи, о которых он говорил со старшим лейтенантом, как-то померкли, не мучили больше, будто Снегирев вскрыл какой-то долго назревавший нарыв.
— Может, и нет ничего в Доме флота?
— Нет, комиссар уточнял. Танцы и кино.
— Давно не танцевал я, ребята, — сказал Афонин.
— А мы, скажешь, танцевали? По минной дорожке, с юта на полубак...
Они пересекли мост над широкой площадью стадиона. Порядок! В Доме флота то и дело открывалась наружная дверь, у кассы толпился народ. Вестибюль, залитый электричеством, был полон солдатами в шинелях, остро пахнущих махоркой, землянкой и йодоформом. Пехотинцы сдавали шинели в гардероб, проталкивались в гремящий музыкой зал.
Моряков почти не было. Группы девушек в бушлатах и шубках расхаживали по вестибюлю.