Командир корабля задумчиво и быстро одевался. «Сейчас не время заговаривать с ним об Ольге Петровне... Но я дал ей слово, она взяла с меня слово, что при первой возможности расскажу ему все».
— Владимир Михайлович, — сказал Калугин. Ларионов резко повернулся к нему. — У меня к вам поручение от Ольги Петровны. Она просит у вас прощения за те свои подозрения...
— Да? — сказал Ларионов, внимательно глядя на него.
— Она продумала все, говорила с подводниками... Она понимает теперь, что вы только выполнили свой долг, не могли поступить иначе...
Ларионов слушал неподвижно. Из-под сдвинутых бровей блеснул на Калугина голубой свет его впалых глаз. Потом капитан-лейтенант стал снова одеваться, натянул через голову толстый шерстяной свитер.
Его гладко причесанные волосы взъерошились, лицо стало очень молодым, залилось румянцем, вдруг приобрело задорное, почти мальчишеское выражение.
— Благодарю, — глядя в сторону, отрывисто сказал Ларионов. — А знаете, хорошо бы наладить в походе радиогазету. Боевую радиогазету. Передавать последние новости, заметки или там стишки о лучших людях. И непременно юмор, смеха, задора побольше! Продумайте-ка это с замполитом, Николай Александрович!
Говоря это, он надел и застегнул меховую куртку, мельком взглянул в зеркало, снова пригладил волосы гребешком и стремительно вышел из каюты.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
В топках ревел огонь, и широкие струи вентиляции пробирали даже сквозь ватники, накинутые на тельняшки котельных машинистов. Такие знакомые, простые лица друзей, соседей по кубрику, здесь казались заострившимися, грозными, может быть, потому, что розовое пламя в топках бросало на них изменчивые, горячие отблески.