Гремел металл о металл. В темноте загрохотала убираемая сходня. С берега на корабль полз длинный стальной трос, тихо повизгивала вьюшка...
Калугин всматривался в темноту. Вот уже двинулась стенка, чуть заметно поползла мимо палубы; чуть заметно ползли мимо палубы окутанные темнотой дома на склонах заснеженных скал.
— Стройся! — скомандовал Старостин.
Его орудийный расчет выстраивался около щита, вдоль устремленного вперед смутно белеющего пушечного ствола.
Как перед каждым выходом в море, они становились в положение «смирно», лицами к почти невидимой в темноте базе. Прощальный, молчаливый салют. У всех орудий, у торпедных аппаратов также выстроились сейчас моряки.
На весте полыхали немые широкие вспышки. Над головами разгоралось зарево. Не мертвенный блеск ракеты, а снова этот нежный, переливающийся, движущийся многокрасочными волнами свет, возникающий где-то на краю неба и разрастающийся в ледяных черных просторах. Северное сияние! «Столбы играют, зори дышат», — говорят о нем поморы.
«Эх, Аня, Анютка! — думал Старостин. — Не так хотел с тобой расстаться, мучительница! Где-то ты сейчас, Аня? Пожалуй, на дежурстве, болтаешь с другими парнями и не знаешь, что уходим в море...» Старший лейтенант Снегирев шел с полубака на ют. У зачехленных труб вдоль высокой площадки второго торпедного аппарата стоял Филиппов со своим расчетом.
— Поздравляю с выходом в операцию, орлы! — сказал, подходя, старший лейтенант.
— Торпеды в море просятся, — горячо ответил Филиппов. — Давно просятся, товарищ старший лейтенант!
— Ладно, скоро уважим их просьбу! — Снегирев остановился, положил руку на край широкой горизонтальной трубы, из которой выступало смазанное маслом круглое тело торпеды.