Он вел биноклем по пирсу, по надстройкам и орудиям «Громового», по все растущей черной полосе воды между сушей и мостиком. Навсегда должна врезаться в память эта картина ночного выхода в море. И ледяное многоцветное небо, и чуть видные городские дома, и качающиеся на воде плавучие маяки-мигалки, все быстрее проносящиеся мимо набирающего скорость эсминца...
— Два градуса вправо по компасу, — слышал он команду Ларионова.
— Есть два градуса вправо по компасу! — донесся задорный, четкий ответ рулевого.
— На румбе?
— Сто одиннадцать на румбе.
Темнота впереди. И в небе смутные, переливающиеся столбы, и усиливающийся ветер, дующий прямо в лицо, гремящий плотной, как железо, парусиной обвесов.
— И писатель с нами идет, значит порядок! — сказал в темноте удовлетворенный голос одного из сигнальщиков.
Калугин услышал эти слова. Вот лучшая награда за труды и опасности! Он снова всматривался вдаль. Уже исчез в темноте пирс, эсминец увеличивал ход, черным силуэтом разрезал воду залива. А на весте по-прежнему вспыхивали бесшумные сполохи залпов, в темноту врезались тонкие нити ракет, тусклые лезвия прожекторов, уходящих за сопки, туда, где растет и ширится сражение за высоту Черный Шлем.
Мостик. Тьма. Короткие команды. Сзади ракеты и вспышки. Позади дома родной базы. А впереди с невидимой сопки вдруг вспыхнула и засияла золотая, ослепительная звезда. Это на выходе в океан наш береговой пост запрашивает опознавательные идущего мимо корабля.
— Сигнальщик! — голос вахтенного офицера. — Покажите опознавательные!