— Огонь! — кричал в мегафон капитан «Ушакова». Его морщинистое, выдубленное ветрами лицо исказилось. Все пушки «Ушакова» ударили вдаль, туда, где все грознее вырастал длинный, ощеренный пушками силуэт «Геринга».
И в тот же момент небо как будто рухнуло на пароход. Оно обрушилось снарядами вражеского корабля, разорвавшимися рядом в воде и в скалах.
И снова ударили пушки «Ушакова», и снова обрушилось на него небо, и часть мостика упала в воду, пламя выросло над рваными обломками. Но командир «Ушакова», ухватившись рукой за фальшборт, замахал биноклем, хрипло закричал в рупор:
— Накрываем, матросы! Дайте ему еще жару.
И опять всем бортом вспыхнул «Геринг». «Ушакова» тряхнуло, подбросило над водой, что-то хрустнуло внутри корабля, — капитану показалось, что это хрустнули его собственные кости. Быстрое светлое пламя все шире разбегалось по мостику, от развороченного борта валил густой дым.
— Пробоина в третьем трюме, — доложил, задыхаясь, помощник.
— Займись, Тимофей Степанович! — крикнул капитан и снова замахал биноклем, закричал в мегафон: — А ну-ка еще огоньку!
Кругом ревело, свистело, рушилось. Легкое, чуть видное пламя превращалось в густой, бушующий огонь. Труба вентилятора около машинного отделения, большая горбатая труба, покрашенная в нарядный желтый цвет, вдруг провалилась, на ее месте поднялся дымный столб. Туда уже бежали матросы с огнетушителями и шлангами.
Мостик вдруг пополз в сторону и вбок, стало трудно стоять, горло стискивал густо плывущий дым.
— Пробоина под ватерлинией в правом борту! — докладывал сигнальщик.