— Я сам на корабль просился, товарищ старший лейтенант, — с каким-то вызовом ответил Афонин.
Снегирев будто не слышал его слов. Встал с кресла, прошелся по каюте, заговорил негромко и задушевно:
— Страшновато бывает на корабле с непривычки. Кругом волны, полярная ночь, мороз. Ляжете отдохнуть на койку и хоть устали, а сна нет. Слышно, как волна царапается в переборку. Вот затопали на верхней палубе — может быть, лодка выходит на нас в атаку. Вот что-то хрустнуло — может быть, мина толкнулась в борт. Случится что — и на палубу выскочить не успеешь. Вот и лежите с открытыми глазами, слушаете всякие шорохи, чавканье волн, что ходят снаружи — и невозможно заснуть. Сутки не спите, другие не спите, а чем дальше, тем хуже.
Афонин застыл с папиросой в пальцах, на его лице мелькнула бледная полуулыбка. Потом рванулся с дивана.
— Разрешите идти, товарищ старший лейтенант.
— Куда идти, Афонин?
— Разрешите возвратиться в кубрик. Не для меня такой разговор.
Снегирев положил руку ему на плечо.
— Значит, не хотите поговорить по душам? Разве не думаете такое про себя, ночами?
— Думать я что угодно могу, это никому не заказано.