Брякин открыл глаза, узнал его, кивнул и пошевелил губами.
— По-комсомольски… по-комсомольски… — прохрипел он. И хотя за словами этими ничего больше не последовало, Саша понял, что комсорг хочет сказать: по-комсомольски нужно драться, а если понадобится — и умирать.
Перестрелка продолжалась. И с той и с другой стороны не жалели патронов, но смысла в этой ожесточенной перепалке никакого не было.
А время шло. Исчислялось оно минутами и секундами, но в этой обстановке даже ничтожная доля секунды могла решить исход дела, минутное промедление грозило катастрофой наступающим. Артюхов это понимал. Он понимал, что немцы не сидят сложа руки в своей засаде, что гарнизон Чернушки уже поднят на ноги и что где-нибудь дежурный немецкий телефонист, усатый «гефрейтер», уже принимает шифрованную телефонограмму с просьбой о помощи и подкреплении.
— Неважнецкие наши дела, Саша! — громко сказал Артюхов. Он старался говорить бодро и весело, но у него плохо получалось это.
«Неужели не успеем? — подумал Саша. — Неужели придется отходить?»
От одной этой мысли у него сердце сжалось.
— Товарищ старший лейтенант, — сказал он, дотронувшись до руки Артюхова, — знаете что? Скомандуйте еще раз в атаку! Ей-богу, скомандуйте! Вот увидите, дружно пойдем. И я пойду… я впереди пойду.
— Я знаю, что ты впереди пойдешь, — ласково усмехнулся Артюхов.
— Так дайте же приказ!