«Немая я рядом с ним, — подумала она тотчас. — Заскучает он со мной, если будем вместе».
— Да что ты, Леночка, онемела? — окликнул ее Воропаев, теребя за руку.
Она горько улыбнулась, услышав, что и Воропаев заметил ее немоту.
— Не знала я, что вы такое можете с народом делать, — покачала она головой. — Вот вы какой, Воропаев-то!
Он невольно смутился под ее восторженным взглядом.
— Это не я с народом, а народ со мной такое делает, — сказал он. — В кабинете я и трех слов как следует не скажу, а на народе мне сам чорт не страшен. Двадцать лет я в партии, старик, огромную жизнь прожил, и, веришь ли, — омолодила меня работа у вас.
— А можете вы, — сказала она робко, — можете вы и про нас с вами так хорошо сказать?
— Должно быть, могу, — он засмеялся от переполнявшей его радости, понимая, что она ждет от него каких-то решающих ее судьбу слов. — Сказать?
— Скажи, — попросила она, пугаясь, как это она осмелилась назвать его на «ты».
— Знаешь, кто ты? — шутливо начал он. — Ты дикая яблонька, выросшая в глухих горах. Такая крепкая, сильная и скромная яблонька, которая не боялась никаких морозов и всегда зацветала первая. Ты храбрая яблонька. Стоишь среди лесов и цветешь себе в удовольствие, будто бы самое сильное дерево на свете...