— Где же он теперь будет? — спросила Аня.
— В Москву поехал учиться, — отвечал Левицкий.
— Все, все едут учиться, одна я... — Лена не договорила.
Опанас Иванович шел навстречу гостям с длинной, какие бывают у пастухов, клюкастой герлыгой в руках.
Как только грузовик остановился, Таня и Сережа, не обращая внимания на взрослых, бросились в сторону от дороги, на маленькие полянки, еще кое-где зеленые.
В предгорье было заметно свежее, чем внизу, у моря. Трава еще не выгорела, и кое-где мерцали усталые, уже ничем не пахнущие цветы.
Тоненький, по-городскому неловкий Сережка воинственно устремился за ящерицей, мимо которой бывалая Таня пробежала совершенно равнодушно. Он, северный горожанин, приходил в восторг от всего, что открывалось его глазам на сказочном юге. Таня же относилась к природе деловито и обращала внимание только на то, что увлекало ее в данный момент. Вчера ей подарили сачок, и сейчас ее интересовали только бабочки, — она видела или воображала их решительно всюду. Она пыталась поймать сеткой длинные темнокрасные ягоды шиповника и, запутав в колючках свой нежный инструмент, топала ножками и бранилась:
— Пусти! Ну, пусти же! У, злюка, гадкая бабка! — цветы и камни были для нее существами одушевленными.
Гости поднялись тропинкой к беленькой хате, в которой помещалось правление совхоза «Пионер» и где пока ютился сам Опанас Иванович.
Вокруг стола, покрытого кумачом и вынесенного наружу, в тень старой сосны, собрались служащие совхоза. На столе был развернут план совхозной территории.