Ему приятно было откровенно поговорить с человеком, который не мог его видеть.
— Единственно, чего я боюсь, это переворотов, скажу вам прямо. А как только переворот завершен — я спокоен. Я не краду, не врежу нарочито, как вот, скажем, в Управлении…
— Где? — тревожно спросил Александр.
— Все равно, это неважно. Половина всех чиновников на содержании Тьера, — это для вас не секрет.
— Где, где? — настойчиво переспрашивал Александр. — Я вас задушу, слушайте, — сказал он.
Но толстяк быстро отодвинулся и замолк.
— Простите меня, я пошутил, — сказал Александр. — Я все забываю, что я слепой и беспомощный человек, — сказал он с притворной улыбкой. — Но мне странно, что вы так равнодушны к революции, вы, скромный чиновник, трудящийся, неимущий.
Толстяк недоверчиво и раздраженно разглядывал Александра. Чувство приятной безответственности, которое появилось у него в начале беседы, сейчас усилилось, переходя в сознание своего духовного и социального превосходства. Он с удовольствием ощущал, что сейчас доступна легкая и веселая безнаказанность откровенности.
— Видите, дорогой мой, — сказал он, — я, может быть, и был бы более за Коммуну, если бы увидел, что у нее получу то, чего никогда не получу у других. Но ее реформы и даже эти — житейские меры — меня не касаются…
— Но отсрочка квартирной задолженности и векселей…