— Товарищ начальник штаба, проснись, покажи телеграммы, — ласково говорит ему Михаил Семенович.
Не открывая глаз, Черняев бормочет:
— Все в порядке. Ваши все посланы, а вам из края ничего нет.
— Я ж не в отпуску, — недовольно замечает Михаил Семенович. — Как это нет? Проспал, небось.
— Честное слово, ничего не было, — говорит Черняев, еще крепче закрывая глаза.
Он приготовился к морской болезни и сосредоточенно ждет ее первых спазм.
Михаил Семенович свободен, делать ему решительно нечего, капитан задержался на мостике, и он пристает к Лузе. Долго и мелочно расспрашивает его о колхозе, о приграничном быте, а потом начинает рассказывать сам.
Это не речь, а сказка о цементе, которого ему всегда нехватает для края. Он любит выдумывать новые способы выработки цемента или мечтает найти «клейкие земли». В умной, лукавой голове его вечно жива народная тяга к скатерти-самобранке или к ковру-самолету.
— И вот, допустим, приходит ко мне человек и говорит: «Нашел я клейкие земли, ну, что-нибудь вроде нефти, или природной смолы, или там вроде торфа. Запас сто тысяч тонн». Я б ему, ни слова не говоря, отсчитал бы сию минуту сто тысяч целковых.
— Отсчитали бы?