Слова Лубенцова о нескольких женах — обычные слова лет десять или даже восемь назад — привели его в ярость.
Он вышел в предбанник и не вернулся. В бане все уже спали. Стала засыпать и Ольга, хоть и страшновато сделалось ей от лубенцовских рассказов.
Неясный, в темноте, необъяснимый шорох возле лавки Олимпиады казался воображаемым. Но потом Ольга уловила несколько слов, взмах руки, скольжение босой ноги по полу.
— Ой, до чего страшно! — шепнула она сама себе и тихо поползла в самый дальний угол полатей, к печке.
Закусив губы и до боли наморщив лоб, она пыталась не потерять этих шорохов за звоном в ушах. Уши ее пели, в них звенело что-то тоненькое и острое и расходилось кругами, как вода. По временам она ничего не слышала. Привстав, она провела вокруг себя рукой и всмотрелась в темноту. Движения успокоили ее, слух освободился от звона. Она легла, облегченно потея. Вдруг шорох босой ступни возник рядом. Звон заложил уши.
«На всю баню слышно, как у меня бьется сердце, — подумала она. — Крикнуть?»
— Тсс… извиняюсь, — услышала она тонкий шопот у своего лица. — Комсомолка будете?
— Да.
— На собрание. Тихо.
Ольга завернулась в одеяло и пошла за голосом, ни о чем не спрашивая и вся дрожа от страха.