Не думая и ничего не взвешивая, боясь упустить оставшиеся секунды, Осуда вынул бомбу из ведра для смазочного масла и, быстро справившись с часовым механизмом, сунул ее в карман оси. Кажется, механизм был заведен на час. Осуда степенно прошел потом на второй путь и, почти не стесняясь, нагло заложил новую бомбу — под последний вагон большого воинского состава. Забастовка повсюду переходила в восстание.
Горел, вздымался в воздух пороховой завод, на коксовом рабочие разбирали машины и уносили части неизвестно куда. Телеграф, радио, почта находились в руках рабочих.
Никто не хотел бастовать, все требовали восстания, которое казалось менее страшным. Той строгой выдержки и уменья выжидать, которые делают успешной любую стачку, не было. «Восстание! Восстание!» — кричали на улицах. Толпами неслись ребята и пели. Женщины пекли какую-то снедь, напевая тоненькими фарфоровыми голосами сонные лирические мотивы.
Толпы трусов тянулись в горы.
В штабе Осуда застал шумную дискуссию о том, быть ли восстанию.
Простаки полагали, что есть еще время вернуться к спокойной, хорошо организованной стачке, стоит лишь штабу ясно высказать свое отношение к маневру.
Штаб, утром еще бывший в глубоком подполье, теперь осаждался тысячами рабочих. Многие явились с оружием.
Они твердо вздымали коричневые и черные свои кулаки и требовали действий, зная уже, что такое восстание, по тридцать первому году.
Тогда секретарь комитета крикнул:
— Война! Приготовьтесь к борьбе.