— Ну, значит, прощай, Андрей Тарасюк! — негромко произнес Луза; челюсти его свела судорога нежности.
— Там уж, брат, ничего нет, — горько сказал Богданов, — и от хаты твоей ни пуха не осталось.
Он выключил передний план.
В это время на сигнальной доске блеснула красная лампочка. Еще блеснули лампочки, — загорелся ряд, другой.
— Вся первая линия начала, — торжественно сказал Богданов, встав с колен.
Ахнули сопки вокруг, ложбины между сопками, лес, ямы, копны прошлогоднего сена, камни, борозды полей и звериные норы.
В это время адъютант протянул Богданову расшифрованную телеграмму.
— Василий Пименович, — произнес Богданов, прочтя ее — народ тебя требует. Партизаны и охотники выбрали тебя командиром. Помнят! — добавил он завистливо. — Ну, дай им наслаждение, не стесняйся.
Под огнем красных батарей японские батальоны первой волны расчленялись на мелкие звенья, и командиры их сами избирали пути для сближения с противником. Он был всюду, и его нигде не было.
От низкого огня точек задымилась сухая трава, завыл воздух. Шарахаясь от взрывов снарядов, ползли цепи японских минеров и снайперов. За ними, волоча пулеметы, ползли стрелки. Наседая на них и перегоняя их, катились танковые отряды.