Низкий серый туман стоял над Веной, как над осенним Ленинградом, но на Дунае, на его светлозеленых островах и на шоссе было солнечно и очень тепло. Жаворонок, набирая спираль, уносил песню в небо, как у нас, в России, где-нибудь на Красивой Мечи.
Морские батареи стояли у самой дороги. Конечно, как и полагается, моряки понятия не имели о том, какие стрелковые части стоят впереди и стоят ли они там вообще.
Они спокойно вели огонь по левому берегу Дуная, ничем остальным не интересуясь. Впрочем, батарейный шофер небрежно осведомил, что «утром сегодня штаб якого-то корпуса, чи там не знаю як», стоял на большом кладбище в предместье Земмеринг, километрах в трех от места беседы.
Вскоре ошибке или выдумке моряка Горева была обязана тем, что из узкой, грязной, продымленной пожаром улицы предместья с высокими неуютными домами влетела на зеленое тенистое кладбище, огромное и старое, с оранжевыми дорожками из толченого кирпича, со стрелками на перекрестках и урнами для окурков и мусора вдоль аллеи.
Старик в черном клеенчатом фартуке и таких же нарукавниках озабоченно подметал главную аллею, — заваленную ветками и листьями после недавней бомбежки.
— Направо, а затем через две аллеи налево! — крикнул он.
Горева велела остановиться.
Старик, удивясь, приподнял фуражку.
— Куда вы нас направляете? — полюбопытствовала она.
— О, конечно, в сектор композиторов, мадам, — солидно ответил сторож. — Русские признают у нас только музыку, — добавил он, осмелясь грустно улыбнуться.