Когда Воропаев кончил говорить и был опущен на землю, Лена еще долго не верила, что он рядом.
Нет, не из ее маленького сердца вычерпал он мысли, а вложил в него свои, каких у нее не было. Он дал ей мысли, и она приняла их как свои собственные и обогатилась.
«Немая я рядом с ним, — подумала она тотчас. — Заскучает он со мной, если будем вместе».
— Да что ты, Леночка, онемела? — окликнул ее Воропаев, теребя за руку.
Она горько улыбнулась, услышав, что и Воропаев заметил ее немоту.
— Не знала я, что вы такое можете с народом делать, — покачала она головой. — Вот вы какой, Воропаев-то!
Он невольно смутился под ее восторженным взглядом.
— Это не я с народом, а народ со мной такое делает, — сказал он. — В кабинете я и трех слов как следует не скажу, а на народе мне чорт не страшен. Двадцать лет я в партии, старик, огромную жизнь прожил, и, веришь ли, — омолодила меня работа у вас. Не сознаньем, а плечом, телом своим, дыханьем своим чувствую, что я — народ, в народе, с народом, что я — его голос. Ах, как мне повезло!..
— А можете вы, — сказала она робко, — можете вы и про нас с вами так хорошо сказать?
— Должно быть, могу, — он засмеялся от переполнявшей его радости, понимая, что она ждет от него каких-то решающих ее судьбу слов. — Сказать?