— Мы на войне чего достигли? Невидимую цель изучали. Сна, бывало, лишаясь, все в уме прикидывали, как там и что. А тут я, как этот, как ящер, ей-богу, — вдаль не дают глянуть. Я прямо вам скажу — мое коммунике с вашим не сойдется. Дайте мне показательный вид, вот чего я хочу.
— Да я ведь не возражаю, — улыбался Широкогоров. — Я бы и сам все тут вверх ногами перевернул. Правы-то вы правы, да не слишком ли торопитесь?
— Кто рысью, а кто галопом. На основании своих данных. Так лучше дело пойдет.
Так как Широкогоров не имел возможности развить свои взгляды, беседа сама собой закончилась ничем, и они договорились о том, что встретятся у Воропаева.
Когда Широкогоров вернулся к себе и, бранясь, рассказал Юрию о затеях Городцова, тот прежде всего огорчился, что не присутствовал при их беседе. Ничего так не презирал Воропаев в своих работниках, как неосведомленность, и всегда требовал, чтобы они шли навстречу событиям, а не поджидали их у своего стола.
«Вы обязаны знать настроения прежде, чем они сформулируются в умах», — говорил он.
Юрий опоздал. Событие само подкатилось к нему, как неразорвавшаяся бомба.
— Я поеду к Городцову, разберусь в его наметках, подготовлю к докладу свои соображения как работник райкома.
Но Широкогоров уговорил его не ездить, убеждая, что он уже сам во всем разобрался.
— Городцов перегнул, и здорово перегнул. Огороды ему помешали, подумаешь! Я, конечно, понимаю, откуда это идет: жить торопится.