— Нет, это я, — тихо сказала она и остановилась у двери, глядя на него и не видя, а только слыша и чувствуя, как сквозь сон.
— Ты?.. Шура моя… — спросил он совсем без голоса.
— Да, я.
Она пересекла комнату и, как была, в пальто, осторожно присела на край его кровати.
— Шура… боже мой! Как же ты, какими судьбами?..
— Своими, Алеша, — она улыбнулась, не зная, что сказать дальше. — Ну, а ты как тут… в своем раю?
Он ничего не ответил ей. Его речью был взгляд. Он глядел в нее, как в себя, и ей было страшно, что же увидит он там. И вдруг глаза его медленно, робко осветились такой непритворной радостью, что она поняла — все хорошо.
Тогда она склонилась к нему и поцеловала его в бледные, ставшие какими-то детскими губы и почувствовала, что на ее голову осторожно опустилась неспокойная и сильная рука старшего.
Июнь 1945 — апрель 1947