— Ау!
— Халима, детка моя, принеси мой чемодан от доктора. Только тихо-тихо.
— Хоп! Я разведки сделаю.
Ольга ни о чем не думала, но вся ушла в слух — шорох босых ног по земле, глухой стук чемодана о ворота, тяжелое дыхание Халимы, и Ольга прижала к себе худое, костлявое тельце, целуя мохнатые, похожие на ласковых пчел, глаза.
— Ты у меня одна родная, Халима.
— Ой, джаным! Ты такой красивый, такой один! Ты один мой, без папа, без мама…
Вокзал напомнил Ольге прифронтовую полосу. Билетов никто не брал и ехать с очередным, уже давно поданным, заполненным до отказа поездом собиралась огромная толпа народа. Были здесь узбеки в пиджаках и халатах, были русские, армяне, евреи, бежали с рюкзаками приезжие из Баку и Махачкалы студенты, практиканты, инженеры с теодолитами, врачи с походными аптечками, завхозы с ящиками.
Поезд был загружен до отказа, но народ продолжал прибывать, и дежурный по станции спокойно всех уверял, что они непременно уедут с этим поездом.
— Наша, ташкентская? — спросил он Ольгу, когда она попросила его помочь сесть в поезд.
— Приезжая. С Хасана.