— Здесь?
— Здесь, — твердо ответил Цимбал.
Стук конских копыт теперь уже не прекращался. Люди прибывали потоком.
— Дозвольте, казаки, родного сына предать земле! — вдруг высоким певческим голосом вскрикнул старик. — По старому преданью, где казак пал, там и курган встал. Дай же, боже, и нам ту славу приять. Как самого себя я кладу в могилу эту, казаки, как самого себя хороню!.. А и то сказать — правда, что хороню…
Нету мне ныне ни сна, ни покою, ни награды, ни наказанья, ни ран, ни болезней, пока немец у нас, в степях наших. Скрозь курганами нашу степь заставим, а немца вытравим. Ну… ночь не ждет, день не встречает… Прощай, Григорий… Все правильно, одно неправильно — чтобы отец сына переживал… Земной поклон тебе, Григорий Опанасович Цимбал, от батьки твоего да от дочки твоей Ксени Григорьевны, от боевых товарищей казаков. А ты, друг, прости нас.
Казаки засморкались. Кто-то заплакал навзрыд, как женщина.
Воропаев сказал, давясь волнением:
— Курган — так курган!.. Казачьей славе не пропадать.
И когда тюк в бурке положили на дно могилы и старик Цимбал первый бросил горсть земли на останки сына своего, к могиле пошел народ. Шли уже не только свои казаки, работавшие лопатами, но и чужие, стрелки, мотористы, просто бегущие от немца люди, и к утру на могиле вырос невысокий, но ладный курган.
Старик, живший на хуторе, обещал посадить на верхушке цветок или куст, а склоны обложить дерном.