— Кто его поймет, — ответила она безучастно. — Стоит, цыгарку вертит, а больше ничего не высказал…
— Да нет, ты же видела, он помахал рукой…
— Ну, может, и помахал, — сказала Огарнова, вздыхая. — Есть о чем говорить. Ты что, всех, кто тебе рукой махнет, крепко любишь? Не знала я, а то б…
— А то что бы сделала?
— Да чего-либо сделала… Теперь-то уж что говорить… Небось, целоваться будете? Ну, погляжу, погляжу.
И точно заворожила. Когда подвода остановилась и маленький стройный Опанас Иванович быстро подошел к Воропаеву, а тот привстал на коленях, — они не расцеловались и даже не обнялись, а только долго глядели друг другу в глаза и молчали, покашливая.
— Слышал, слышал о твоих геройствах, — ласково, по-стариковски жмурясь, сказал, наконец, Опанас Иванович. — Колхозы, говорят, в атаку, как батальоны, водишь? Смотри, брат, попадет… Это не война…
— Да вот видишь, Опанас Иванович, доводился, с катушек долой…
— Ну, это мелочи. Это поправим. Я ведь опять за свои травы взялся, — как бы между прочим сказал Опанас Иванович, бережно помог Воропаеву слезть с подводы и, обняв, повел к себе.
Огарнова внесла следом за ним рюкзак и корзинку.