Поднималась метель, и лес задымился шуршащею снежною пылью. Снежинки были колючи, и лицо больно горело от них, точно кожу прокалывали тупыми иголками.
Но кровь текла не по лицу — по сердцу. Валами валила вьюга, крепчая, как волна в океанском шторму.
«Ну что ж, подождем… Как он пел про бурю-то? — и вспомнился ей предоктябрьский вечер и Коротеев. — «Ты подуй, подуй, ветер-батюшка!..» Нет, не то… А хорошо пел… «Мети, метель, заметай тепло, выноси меня на вольную волюшку…» Ах, опять не то… Но придет же мой день! Придет! Все вспомню!..»
Проваливаясь в снег, натыкаясь на погребенные в сугробах заросли мелкого ельника, Наталья с трудом добралась до землянки. И обомлела. У входа стоял Алексей.
— Ты все слышал? — робко спросила она.
Не отвечая, он взял своей горячей, воспаленной рукой ее одеревеневшую на морозе руку.
— Я так тебя знаю, Наталья! — волнуясь, сказал он. — Сто человек пело бы и ты среди них — сразу узнал бы твой голос. Сто человек шло бы — твой шаг узнал бы. Знал я, что ты так поступишь.
— Ведь нельзя, Алешенька, иначе, — сказала Наталья, точно прося прощения за то, что она одна так быстро решила их общую судьбу. — Прости меня, родной, нельзя иначе… Одна из семьи осталась я.
Алексей остановил ее взглядом.
— Морозно, не остыл бы ты, — просто сказала тогда Наталья. — Входи-ка в нору, входи.