Вдруг скрипнула дверь мазанки, и тетя Саша, в коротком сарафанчике, делающем ее похожей на долговязую девочку, поправляя распустившиеся на затылке волосы, вышла во дворик.
— Что тут такое? — негромко спросила она. — Ты что, Сережа?
Он стоял, прижав к щекам руки и всхлипывая как можно сдержаннее. Она сразу поняла, в чем дело. Каким-то удивительно плавным и легким движением она взяла его на руки и, никому ничего не сказав, понесла к себе в комнату. Сергей до того удивился случившемуся, что замолчал.
Тетя Саша положила его на кровать и, легонько пошлепывая по спине, зашептала сонным материнским голосом:
— Зори-зарницы, вы себе сестрицы, соберитесь до купочки, отгоните от Сереженьки ночницы, бредни, хожены, брожены, подуманы, погаданы, ветряны, водяны… тут им не быть, тут им не стоять… из дому дымом, с поля ветром…
— А где же им стоять? — таким же доверительным топотом спросил Сергей. — Тетя Саша, ну, а они, как, зарницы эти?
Но тетя Саша уже спала. Он прижался к ее щеке. От нее пахло медом и солнцем.
И был этот запах так радостен, так уютен, так нужен Сергею, что он вдохнул его в себя, как необыкновенно счастливое сновидение, и тотчас же уснул, забыв о боли.
Проснулся он, чувствуя себя здоровым и, как часто бывает, в состоянии беспричинной и только ожидающей случая прорваться наружу веселости. Он долго не раскрывал глаз, сладостно поджидая минуты, когда смех вырвется из него, как пробка из квасной бутылки. А внутри уже все ходило ходуном. И первое, что издали донеслось до него, был тот же милый, точно улыбающийся голос.
— На-ка, Оля, погрызи хвостик, — говорила тетя Саша дочке, которая как еще вчера узнал Сергей, работала с матерью на правах младшего подручного.