Был час обеда, и Исмет-Халаф решил зайти в какую-нибудь столовую закусить. Возле порта лепились одна возле другой такие крохотные лавочки, где можно было за несколько драхм сытно и разнообразно поесть. В портовых закусочных обычно собиралась самая интернациональная публика — турки, греки, русские, эмигранты, итальянцы, славяне, здесь знали новости раньше, чем весь остальной мир, и здесь царил дух национальной терпимости, характерный для больших портовых центров.
Исмет-Халаф спросил полпорции похлебки и отдельно две головки лука, вынул из мешка домашний лаваш и кусок бастурмы — вяленой и выдержанной в чесноке баранины — и устроился в углу общего стола, в глубине комнатки. Народу было много, и все шумели, жестикулировали и стучали по столу кулаками.
Какой-то пыльный старик, неряшливо упакованный в войлочный костюм домашней работы, похожий на деревенского старшину или бродячего торговца, произносил политическую речь.
— Мы не даром вели великую войну, — кричал он, дико вращая глазами и оглядывая сидящих в харчевне. — Война поставила перед нами великие задачи национального возрождения. Посмотрите на Францию, посмотрите на Италию — чем они заняты? Они собирают воедино все клоки своей нации, разбросанные чорт знает где. Таковы требования момента. Довольно грызни из-за национальных меньшинств. Довольно… Нации должны быть собраны в кулак.
— А как вы решите переселенческий вопрос?.. Или вы согласны кормить всех безработных? — вмешался в спор молодой парень, по костюму грузчик, с бледным худосочным лицом чахоточного.
— Будем. Какого чорта, разве мы не умеем работать! Вместо того чтобы через каждые пять лет воевать из-за десятка своих компатриотов где-нибудь в Турции, — будем строить, будем обогащаться… В чем дело?
— Этим вы не ликвидируете ни малоземелья, ни перенаселения.
— Не беспокойтесь, — ликвидируем да как еще хорошо ликвидируем, дайте нам только собрать поскорее наших ребят из Турции и Кавказа. Мы, греки, еще нигде не пропадали, а у себя дома — наверняка не пропадем.
Спор сделался общим. Речь старика не вызвала особенных возражений, больше всего волновал вопрос о порядке обмена национальностями.
— Я даже представить себе не могу, — говорил хозяин харчевни, — чтобы нам понадобилось еще платить за этот проклятый обмен. Наши греки оставляют в Турции добра раз, вероятно, в десять больше, чем турецкая дрянь у нас; а мы же еще и должны платить. Что же об этом, наконец, думает правительство.