— Я не социалист, я человек, я хочу жить, как живу, мне имя — миллион, — кричал Исмет.
— Заткните рот турецкому шпику, — кричали присутствующие.
Грек из Самсуна пробовал защитить Исмета.
— Вы сами хуже шпиков, — кричал он.
В свалку ввалилась полиция. Ничего нельзя было понять, одно лишь было ясно, что во всем виновен турок, произносивший погромные речи, и Исмет-Халафа, скрутив ему за спиной руки, взяли в околоток. Он провел ночь на соломе, мокрой от блевотины, его самого мутило от вони, стоящей в каморке, и от голода. Голова была засорена случайным мусором мыслей, и он никак не мог сосредоточиться на том, что же с ним теперь будет.
На рассвете его и еще трех других греков повели в портовое полицейское управление в Пирей.
Город лежал в коричневом снегу пыли, она лениво курилась под ногами, ноги окунались в нее всей ступней, и пыль противно хрустела под тяжестью их.
От Пирея шли грохоты. Караваны машин подвозили к порту жратву для пароходных утроб.
Раскрыв четырехугольные пасти люков, корабли, как гигантские аллигаторы, жались к стенкам, откуда вилами подъемных кранов порт кормил их жратвою бочек и ящиков, пакетов, чувалов.
Аллигаторы жрали, клокоча дымом, люди щекотали бока их молотками, мазали мазью красок и врачевали компрессами из парусины.