Успокоенный счастливо придуманным выходом, он блаженно вздремнул у печи.
Грохот ветра и грустный голос дождя перекликались за окном. Загнув набок тонкие хвосты своих крон, кипарисы готовились прыгнуть в воздух. Боролись друг с другом кедры. Изгнанные из сухих закутков, к стеклам окон прижимались нарядные синички. И по-прежнему черной, страшной, забывшей свои сроки, была ночь.
— Ложись. Постелено, — сказал я, вставая.
— Ни боже мой. Сейчас пойду, — пробормотал он, не открывая глаз. — Электрического фонарика не дашь?
— Да ты, Орлов, просто с ума сошел! Чего ты второй раз итти вздумал?
Он встал, вздрагивая и устало потягиваясь:
— Они же, охламоны, подговорят еще какого мальчонку: иди, мол, обгони дядьку Орлова. Что ты думаешь! Загубят кого ни попало. Нет, уж я если взялся так взялся.
И, навалив на себя отяжелевшую шинель, он вышел. Все бежало под ветром. Говор горных потоков глухо пробивался сквозь пляшущий шум ливня. Казалось, в черную ночь сползает с неба еще более черное, густое месиво туч.
— Разве это природа? — и Орлов зло сплюнул неизвестно куда. — А у них одно в голове — голландки дымят. Да тут человек задымит… Тут человек может прахом пойти. Прощай пока! — и по звуку его тяжелых шагов я понял, что он отправился.
— Может, подождем утра?