Юрий (хватаясь за голову). Ну, как тут у вас? Плакаты где? Лозунги почему не развешаны?
Варвара. Сейчас, сейчас. (Берет плакаты. Горевой.) А Сереже вы родная или мачеха?
Горева. Мачеха. Впрочем… (Помогает развешивать плакаты.)
Варвара. Ничего, и мачехи бывают стоящие. За это и думать нечего. Главное, его — к рукам. До ужаса распоясался. У нас ночевал, полотенце забыл, два дня потом платком лицо вытирал, у Поднебесок книгу читал, да так и оставил. Обедать у него и в обычае нет, как самоед прямо. Я ему раз белье постирала — неделю не забирал. Понимаете? Цыган бродящий. И ведь никому от него никакого покоя.
Горева (смеясь). Это на него похоже. Но у вас, видно, любят его.
Варвара. Да как же его, проклятого, не любить, — ведь он из души не вылазит. Это ж такой невозможный характер, как вы с ним управлялись, не знаю… Сюда вешайте!.. Вот так!.. Хороню, хороню!.. А главное — никого не слушайте. Будут вам говорить и обо мне, и о Ленке, только я вам скажу — ни-ни. Это ж камень!.. И даже камень легче расшутить, чем его. Ну, готово, председатель.
Городцов. Слушай, Юрий Михайлович, слово-то я буду произносить или как?
Юрий. Да мы же вчера еще решили на бюро, что слово дадим самой молодой колхознице Ленке Твороженковой. Так сказать, от лица смены.
Городцов. Смотри, Юрий Михайлович, накладки не получилось бы. Может, лучше мне? Как я апробированный в этом отношении. У меня ж все прогнозы в руках.
Юрий. Да какие тут прогнозы! А где Ленка, шут ее побери!