И, перебивая, друг друга, старики заговорили о давнем, теперь забытом прошлом, о своей темной и страшной жизни, о долгих ошибках своих. Они правили суд над собой, над темнотой своей, над тем, что не сумели угадать, предвидеть идущую им навстречу жизнь.
Конюх скоро сдался.
— Ну, сказните меня, я смерть приму. Было озорство! — твердил он о чем-то с тупым упрямством.
— Было бы лучше нам Якова Григорьевича сохранить, чем тебя казнить.
— Под советскую власть человек был сделан, глубокий. Ему бы ныне жить да поживать.
— А Гришин? — со злорадством сказал сторож. — Ни за что тогда пропал, помните? В одную ночь печенки-селезенки порвали. А подумать, какая вина была — урядника по уху прочесал. Ай-ай-ай!
— А Ксенька Парфенова? Вот уж была б комбайнерка так комбайнерка.
— Какая Парфенова? — спросил конюх.
— Да какая, какая! Ну, «богородица»! Забыл?
— Ох ты, верно, верно! Что в кузне работала? Золотая душа была! Белые тогда ее, был слух, вниз головой повесили.